Откровение наркомана. Невыдуманные истории от таинственного собеседника.

 Фото — нейрость

Его я встретил на пустыре, что раскинулся между лесом и гаражами — ничейная земля, поросшая бурьяном и битым кирпичом. Шел ранний, колкий ноябрь, и он бродил там, будто тень, не спеша и без цели. Когда он окликнул меня, голос был сиплым, выдохшимся: «Сигаретки не найдется?»

Я остановился. Он был в мешковатых штанах, когда-то ярких, но потасканных молодежных кроссовках, и в тонкой ветровке нараспашку, хотя дул промозглый ветер. Цвет лица — землистый, серый, как будто под кожей не кровь текла, а мутная болотная жижа. Волосы, давно не стриженные, не серебрились благородной сединой, а будто были посыпаны тусклым пеплом. Морщины прорезали лицо глубоко и жестко, особенно вокруг глаз — эти глаза были потухшими, водянисто-голубыми, и в них не читалось ничего, кроме усталости. Я подумал, что ему нет еще и сорока. Но выглядел он на все шестьдесят.

Он просил только сигарету, не клянчил денег, не лез с историей. Я сунул руку в карман, дал целую, протянул зажигалку. Пальцы у него тряслись, но не от холода — мелкая, противная дрожь, будто внутри работал крошечный неисправный моторчик. Мы постояли, покурили молча. Потом он вдруг спросил: «А ты зачем тут?» Я что-то промямлил про прогулку. Он кивнул, будто понял какую-то свою правду, и сказал: «Я тут живу». И махнул рукой в сторону гаражного массива.

Что-то в этой короткой фразе, в этой дрожи, в этом взгляде в никуда зацепило меня за живое. Не жалость даже, а холодный, неприятный интерес. Вот он, тот самый «конченый», о котором говорят, когда описывают крайнюю стадию зависимости. Он не был агрессивным, не был жалким в попрошайническом смысле. Он был… пустым. Живым телом, из которого медленно вытекло все человеческое.

Я пришел на следующий день. Принес термос с чаем, пачку дешевых сигарет. Он был там же — будто ждал меня, а, встретив, не удивился. Мы беседовали несколько часов. Вернее, говорил он. Изливал, словно в нем сорвался клапан, который сдерживал горечь жизни. Потом мы встретились еще несколько раз, уже договорившись о встречах. Я просто слушал и запоминал, вести запись постеснялся. А долгими зимними вечерами, уже дома, в тепле, я пытался перенести этот леденящий душу монолог на бумагу. Что-то я, конечно, мог забыть или перепутать — память избирательна. Что-то намеренно изменю, опущу имена, места, детали — чтобы не навести тень на тех, кто, возможно, выкарабкался, и чтобы не добить того, кто уже на дне. Но суть — горькая, отвратительная, страшная суть — останется неизменной. Верить ему или нет — ваше дело. Мне казалось, он уже давно потерял необходимость врать. Ему просто не для чего и не для кого это было делать. Рассказ человека, у которого было все, но не осталось ничего, я буду вести от его лица.

Купался в любви и уважении

У меня было все, кроме отца. Но особенно я в нем и не нуждался — позднего, единственного сына мать любила за двоих. Я был центром маленькой вселенной, состоящей еще из бабушек, дедушек, тетушек. Отказов не знал. Хотел велосипед — получал лучший во дворе. Хотел магнитофон — на следующий день он стоял на столе.

В школе тоже повезло. Учился без напряга, на четверки-пятерки. Справлялся с задачками, писал сочинения. Физру уважал, бегал быстрее многих, на турнике подтягивался. И что главное — меня любили все — и учителя, и одноклассники. Не за подарки или деньги, а просто так. Я умел слушать, умел пошутить, не лез в задиры, но мог за себя постоять. В начале 2000-х страна вылезала из ямы, стало модным получать образование, в городе развивался бизнес, появлялись цивилизованные заведения и крутые машины. Жизнь казалась очень приятной, и порой, думая о будущем, я терял голову от восторга. Какие у меня будут перспективы!

А потом пришел подростковый возраст. И мир резко поделился. С одной стороны — девчонки, с которыми было волнительно и трепетно. С другой — пацаны. Не те, с кем учился, а те, что постарше, с соседних дворов. Они ходили чуть раскорякой, курили, ботали по фене и смотрели на всех свысока, будто знали какую-то главную правду жизни. И мне страшно хотелось эту правду узнать. Добавить в свой светлый мирок контрастных красок. Своим я стал быстро и попал на «гоп-стоп». Это происходит вечером, когда сумерки сгущаются до синевы, несколько непуганых идиотов ищут одинокую фигуру. С подростка, который бредет из компьютерного клуба, снимаются приличные вещи. Из женских рук вырывается сумка. Поддатого или просто хилого мужчину можно напугать, а можно и сразу побить толпой.

Первый раз у меня внутри все сжалось в холодный, скользкий ком. Сердце колотилось о ребра, в животе неприятно кололо, руки потели. Я боялся, что жертва даст отпор, что появится милиция, что просто сейчас меня стошнит от собственной наглости. Но когда наш «клиент», бледный, с трясущимися губами, выворачивал карманы, этот страх странным образом превращался во что-то иное. В голове стучало: «Он боится. Меня. Он — никто. А я — сила». Это чувство распирало грудную клетку изнутри, будто ты вдруг вырастаешь на два метра. От этой власти кружилась голова, как от дешевого портвейна. И чтобы усилить кайф, хотелось не просто взять деньги, а унизить, толкнуть, насмеяться, увидеть в чужих глазах не просто страх, а животный ужас.

Краденые куртки, телефоны, сумки — все это неслось к знакомым скупщикам или раскидывалось по знакомым. В карманах зашуршали первые по-настоящему свои, «не мамкины» деньги. И на что их тратить? Конечно, на усиление новых ощущений. Сначала пошло пиво, потом и первая «травка». Казалось, это и есть та самая «взрослая жизнь», полная риска и кайфа. Мы казались себе умными и успешными, а «трава» не вызывала опасений. Тогда ее как-то и не боялись особо. Можно было гулять с полным коробком по центру города. Покупать в определенных домах неблагополучных районов.

Погружение в трясину

Наркоманом я тогда себя не считал. Помню, в городе были токсикоманы — в основном пацаны из разрушенных семей, они нюхали какую-то химию из пакетов, их лица становились одутловатыми, взгляд — идиотским. Я относился к ним с брезгливым презрением. Они были другим видом существ — грязными, вонючими, тупыми.

Про героинщиков мы тоже слышали. Шепотом родители говорили, что сын коллеги умер от передоза, а племянник соседки упал с балкона, когда мать не дала на дозу. Это казалось чем-то из другого мира, болезнью вроде рака — страшной, но далекой и необъяснимой. В городе вообще часто умирали молодые — еще не кончились бандитские войны, возникали разборки во время пьянок. Раньше и хоронили из дома, и прощались от подъезда. Смерть была ближе — идешь из школы и видишь венки во дворе — ну, кого-то из соседей не стало. Обыденность. Смерть какого-то незнакомого торчка не цепляла вообще.

Потом изменились наши старшие. Те, что года на два-три нас обгоняли. Раньше гоняли с нами в футбол, сидели на лавочках, ставили на вид какие-то поступки. А тут — отгородились. Стали тихими, замкнутыми. У них появилась своя точка притяжения — квартира на нашем же пятачке. Там снимали комнату три студентки из райцентра. И наши старшие туда зачастили, как-то таинственно, по-деловому.

Один из них, Сашка, с которым я раньше неплохо общался, подошел ко мне как-то. Лицо осунувшееся, глаза блестящие, но не от веселья. «Слушай, одолжи денег. Срочно». У меня не было. Но так захотелось пролезть в их закрытый, взрослый мирок! Я принес 500 рублей — по тем временам сумма приличная. Он кивнул, без эмоций: «Заходи как-нибудь».

«Тусовка» оказалась странной. В прокуренной комнате сидели старшие и девчонки. Музыка играла тихо. Все были спокойные, умиротворенные, будто после долгой бани. И употребляли они героин. Но без шприцов! Мне, конечно, предложили, я, конечно, не отказался. Подумал, что просто еще один способ кайфа, чуть сильнее, чуть элитнее нашей травы. Никаких дыр в венах, никаких страшных историй про СПИД.

Одну из студенток, Катю, я запомнил: красивая, очень бойкая, быстро соображающая. Она быстро вписалась в их компанию. Сначала тоже дымила. А потом, видно, захотелось большего кайфа, попросила укольчик, второй, третий — и оказалась на системе. И вот она уже не студентка, а голодный, злой призрак. Ей нужно было много денег, потому что сама героин она купить не могла. Просила пацанов, а они получали свою долю за услугу. Катя начала продавать свои вещи: сначала цепочку, потом дубленку, хорошие сапоги, даже фен и утюг. Сочиняла родителям нелепые сказки про украденную сумку, про срочную операцию подруге. Родители слали, но мало. Она почти перестала есть — ей и так было хорошо, а еда отнимала деньги у кайфа. Она таяла на глазах, щеки ввалились, под глазами — синие тени.

У меня к ней были смешанные чувства. Мне ее искренне жаль было — видно было, что человек тонет. Хотелось помочь, вытащить. Но с другой стороны — холодный, циничный расчет. Если она сбежит или ее вытащат, мы потеряем удобную, безопасную хату, где можно тусить. Лишимся и ее доли на общий наркотик. И эта вторая, гадкая мысль перевешивала.

Кончилось все внезапно. Приехала ее мать — крепкая работящая тетка из райцентра вломилась в квартиру без стука. Застала дочь в неадеквате, привела в чувство двумя пощечинами, за которые какому-нибудь Конору Макгрегору не было бы стыдно. Катя уехала в тот же день. Следы ее потерялись. По слухам, она выкарабкалась, доучилась в другом городе и стала талантливым педагогом. Красивая история. Но для меня она тогда была не историей спасения. Это была потеря. Потеря удобной точки, потеря частички общего «кайфа». И в тот момент я даже чувствовал на нее злобу. «Испортила все», — думал я. Не понимая, что именно она своим падением и спасением пыталась мне показать пропасть, на краю которой я уже стоял.

Дырка в коже

После отъезда Кати хата, конечно, опустела. Две оставшиеся девчонки быстро съехали — видимо, испугались. А нас, пацанов, потребность в «кайфе» уже держала мертвой хваткой. «Дымить» уже казалось слабо, долго, неэкономно. Хотелось большего эффекта, быстрее, дешевле.

Некоторые из нашей компании в принципе уже начинали тайком подкалываться. Хоть и стыдно, но наркотика надо меньше, ощущения сильнее. В то время я не плотно сидел, мог отказываться от героина на несколько дней. Такое употребление специалисты называют эпизодическим, а наркоманы — баловством. Но рано или поздно оно приводит к систематическому, на жаргоне — к «системе». Это уже ад, про который я не знал. Но в период безденежья пришел к парням в подвал, который гордо назывался офисом, и попросил меня «бахнуть». Такие чувства у меня не вызвала даже потеря девственности. Казалось, что все проблемы были решены. Где мы брали героин? Да везде. Его продавали в районе МЖК, на Кузнечных рядах, на Школе-17 и в районе Магистральной — сейчас от этих точек остались лишь воспоминания. А тогда можно было купить в любое время дня и ночи, отдать за дозы телефон или золото. Конец этому положила, как ни странно, организованная преступность. То ли кто-то из блатных с этой бедой столкнулся лично, то ли просто им стало страшно за детей. Но в 2005-м, кажется, году прошел прогон: барыг бить, товар отбирать, а наркоманов наказывать за содействие барыжному ходу. Времена настали непростые — на район могли приехать спортивные парни от «Осиновских», выдернуть пацанов на разговор. Особенно хлипких вычисляли по виду и подходили с просьбой, на которую нельзя ответить отказом: «Покажи-ка, дружище, вены». Увидели следы — втоптали в землю. Защиты искать негде — везде, даже в милиции, скажут: «Ну за дело же». Со мной произошло то же самое — немного попинали, забрали модную в то время кепку из нерпы и простенький мобильник. Что повлияло на мое решение завязать, не могу сказать. Может быть, испугался, что следующее избиение будет посерьезнее. Может быть, то, что героина в городе почти не осталось. Барыги бросали свой бизнес. Около точек стояли тонированные иномарки, пассажиры которых могли переломать ноги просто за появление в этом районе. Обстановка в наркоманских кругах мне к этому времени уже обрыдла. Знакомые с детства пацаны вдруг превратились в каких-то натуральных мразей без принципов и совести. Тащили из дома, влезали в долги, всерьез рассуждали, как подсадить на наркоту парня из обеспеченной семьи, чтобы выдаивать из него деньги на совместные дозы. Было непросто, но я завязал. Точнее, мне это только казалось…

(Продолжение следует)

Василий Рюмкин

«Вечорка» негативно относится к любым наркотикам и призывает читателей никогда не употреблять их и отговаривать от этого смертельного эксперимента своих знакомых. Если беда каким-то образом коснулась вас, то нужно обратиться в наркологический диспансер по телефону: 8 (3022) 21-00-03.